Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

гомофобия

Собачья шерсть, ч. 2

Санитарка шикнула на них, чтобы не будили воняющих в соседней палате пациентов. Ваня нехотя подошел ближе, Ромочка включил камеру и поставил ее рядом с окошком.
— Нахуя вы мне желудок промывали? — спросила Зина.
— Потому что ты наглоталась таблеток и пыталась покончить с собой, — объяснил Иван.
— Какая чушь, — рассмеялась Зина. — Я просто уснула в ванне.
— Ты укусила врача «скорой помощи», — промямлил Иван. — Он тебе толкал в горло кишку, а ты...
— Какую кишку, неуч, это называется «желудочный зонд», — поправила Зина. — Сам виноват, идиот, с хера он полез промывать желудок от того, чего нет? Так, всё, зови людей, чтобы открыли эту чертову дверь, мы едем домой.
— Им пришлось тебя пристегнуть... к ннносилкам, — заикнулся Ваня.
— А на черта было меня пристегивать к носилкам, когда я просто заснула в ванне??? — Зина снова рванула дверь, на макушку Ивана свалился кусок побелки.
— Зина, пойми, я следовал рекомендациям врача, — промямлил Ваня еще более жалким тоном. — Ты вела себя... немного агрессивно.
— Это не я агрессивная, а ты размазня, — отбрила Зина.

И тут Ваня повел себя странно. Вместо того, чтобы замолкнуть с отстраненным видом, он смело уставился ей в глаза.
— Я не размазня, а жертва домашнего насилия, — сказал он. — Я терпел твои выходки семнадцать лет. Вчера ты чуть не убила меня этим бюстиком Цветаевой...
— Ахматовой.
— Один хрен... Ты чуть не убила меня в состоянии аффекта. Я вынужден был защитить себя и детей.
— Вы полюбуйтесь, какую хуйню он несет! — Зина чуть не заплакала. — Лучшие годы своей жизни я потратила на тебя и на воспитание твоих детей. Меня звали в Израиль, в Канаду, в Австрию куратором проектов. Сколько выставок и конкурсов я пропустила из-за тебя! Я оплачиваю аренду лофта! Сколько дополнительных часов мне пришлось взять, чтобы дать тебе возможность...
— Знаю, знаю, — отмахнулся Ваня. [Spoiler (click to open)]— Но это не дает тебе права меня бить.
— Да кто тебя бьет, слабак? Разве женщина в состоянии побить мужчину? Это недоноски вроде тебя эксплуатируют женщин, сидя у них на шее, а ты еще нарочно выводишь меня из себя этим твоим молчаливым презрением. Ты меня опозорил вчера, оставив одну с этими... шакалами. — Зина всхлипнула.
— Ты вчера была очень даже в состоянии побить мужчину, — Ваня закатал рукав джемпера и показал ей синяки на предплечье. — Практиканту тоже досталось. Врача, как я уже говорил, ты не била, а кусала. Ты орала на весь дом...
— Еще бы, вы же вломились ко мне в ванную, как я должна была реагировать?
Ваня поставил пакет с одеждой под дверь, край юбки высунулся и оказался на полу.
— Подбери, а то запачкаешь, — сказала Зина.
— Знаешь, что! — взвизгнул Иван. — Я еду домой!
— Ну и пошел! Шакал... — Зина упала на кровать и разрыдалась.

Объектив Ромочки осторожно заглянул в камеру через решетку. Бесформенное тело художницы тряслось от рыданий на больничной койке. Иван, естественно, никуда не ушел, он только перебрался к кофейному автомату, чтобы не слышать оскорблений.
Вдоволь поснимав Зину, Роман оставил вторую камеру на штативе у изолятора, прокрался в соседнюю палату и запечатлел сопящих сивухой бомжей. Зина снова грохотала дверью и выкрикивала проклятья шакалам.
Рома снял облицованный старым белым кафелем больничный коридор и дремлющего за столом охранника, похожего на Гиркина.
— Выпустите меня! Шакалы! Я задыхаюсь! — орала Зина.
Гиркин очнулся и подпер подбородок кулаком, делая вид, что ему все равно.
«Хорошо, что камера нормально пишет звук», — подумал Рома.
— В этой стране можно безнаказанно похитить человека и посадить его за решетку! — кричала Зина. — Шакалы! Ненавижу вас всех! Шакалы! Шакалий оскал продажной власти! Шакалий оскал тоталитаризма! Шакалий оскал капитализма! Шакалий оскал массовой культуры! Шакалий оскал современного искусства!
Охранник постукивал ключами по столешнице.
— Я хочу в туалет, — внезапно сменила тему Зина. — Охрана, я хочу в туалет!
Гиркин поднялся с продавленного кресла, не спеша добрел до изолятора и отомкнул навесной замок. Выйдя в коридор, Зина заметила Ваню у кофейного автомата со стаканчиком в руке и Рому с камерой на штативе, про которого она совсем забыла. Пакет с вещами уехал в сторону вместе с дверью.
«Ну и нахуй вас всех, — подумала Зина. — Не буду одеваться только потому, что меня снимает голубой чмырь. Он все равно голубой».
Охранник довел ее до туалета. Зине действительно хотелось по большому, но туалетной бумаги в кабинке не было.
— У вас даже туалетной бумаги нет, — сказала Зина охраннику. — Нихуя у вас нет, одни амбиции.
Охранник молча потащил ее обратно в изолятор. Зина вывернулась и пнула его по яйцам, за что получила в ухо. Прибежавший на крики врач вдвоем с Ваней затолкал Зину обратно в камеру и швырнул на койку. Полусогнутый охранник пытался навесить замок, пока санитарка и Ваня прижимали дверь.
— Мы разводимся, — мрачно сказала Зина. — Поищи другую дуру, которая будет тебе и кухаркой, и агентом.
— Агент из тебя херовый, — буркнул Ваня.
— Попрошу не выражаться, — просипел Гиркин и защелкнул, наконец, замок.
Все ушли. Только Рома поставил камеру поближе к решетке и уселся на скамейке неподалеку, листая фейсбук.
Велосипедист вернулся с перевязки.
— Молодой человек, можно ваш смартфон? — попросила Зина. — Хотелось бы вызвать полицию.
Диспетчерша хоть и помялась, но вызов приняла: мало ли что может случиться в дежурной больнице? «Ну вот, они скоро приедут», — радовалась Зина. Потом она вспомнила, что менты вытворяют вещи и покруче, чем медики — например, насилуют несогласных с режимом бутылками из-под шампанского и ручками швабр. Но это был единственный шанс выйти из этой камеры, ведь никто не имеет права лишать человека свободы, кроме полиции, а медики и Ваня посягнули на чужую область ответственности.
В животе у Зины страшно урчало, прямо сводило внутренности. Ромочка по-прежнему листал фейсбук, временами ухмыляясь, Ваня сидел рядом с ним и рисовал в блокноте.
«Ну и рожи у них будут, когда приедут менты! — думала Зина. — А на Ваньку я еще подам в суд за насильственное заключение в изолятор».
Минут через двадцать больничный двор озарился синими вспышками, в коридор ввалились два огромных полицейских, неся шлейф холодного воздуха и мокрый снег на ботинках.
— Ну, выкладывайте, что тут случилось.
Ванька бросился им навстречу и торопливо начал объяснять. что его жена пыталась покончить с собой в состоянии аффекта, поэтому пришлось ее изолировать, чтобы она не причинила вреда себе и другим.
— Я не пыталась покончить с собой! — взвыла Зина. — Эти шакалы скрутили меня и притащили сюда! Выпустите меня отсюда!
— Гражданка, надо — значит, надо, — сказал один из ментов. — Оформим как ложный вызов?
— Да, пожалуйста, — Ваня сунул ему паспорта. — Видите ли, я ее муж. Судите сами, в каком она состоянии. Полностью невменяема.
— Шакалы! Выпустите меня отсюда! — Зина потрясла дверь. — Шакалье МВД!
— А вот за это можно и штраф, — пробормотал мент. — Учтите, гражданка, мы при исполнении. Если вас что-то не устраивает в этом учреждении, можете переехать к нам в КПЗ.
— Штраф — до сорока тысяч рублей, — добавил второй. — В ваших же интересах признать, что вы в состоянии аффекта.

Полиция уехала.

— Выпустите меня отсюда! — Зина снова затрясла дверь. — Пустите, ебаные псы! Шакалы, бляди!
— Ну и катись! — заорал вдруг охранник. Он с перекошенным от злобы лицом помчался к изолятору, сорвал замок и выволок Зину за руку. — Задолбала, либерастка херова, кому ты здесь нужна!
Он погнал Зину к выходу, оторопевший Рома с камерой поскакал следом. Зина хотела бы одеться, но пакет с вещами стоял в другой стороне и охранник пресекал все попытки пробиться обратно. Когда охранник выволок Зину на крыльцо с пандусом, они увидели там Ваню с сигаретой.
— Принеси вещи, болван, — сказала Зина.
В течение минуты из-за шока она еще не чувствовала холода, потом сообразила, что стоит босиком на снегу.
К пандусу как раз подъехала «скорая», бригада не торопилась — больной стало лучше, и она шла сама.
— Какого черта? — удивился врач «скорой» и привел врача-блондинку в пальто, накинутом поверх халата.
Зина все еще топталась на улице, ожидая свои вещи, охранник поглядывал на нее через стекло двери.

— Девушка, пойдемте обратно, — строго сказала блондинка.
— Вы с ума сошли? — ответила Зина.
— Тащите ее! — скомандовал врач «скорой».
Зина успела укусить обоих, пока ее несли обратно за решетку, а блондинка напоследок смачно ударила Зину по щеке.
— Фашистка! — крикнула ей Зина.

Врачиха тем временем поймала Гиркина:
— Какого лешего вы тут распоряжаетесь самовольно? — выговаривала она. — Назовите ваше имя и фамилию!
— Пушкин Александр Сергеевич! — отбрехивался охранник.
— Я все равно узнаю, и эту работу вы потеряете, — пообещала блондинка.
Охранник замолчал с устало-презрительным выражением лица, как будто его войска только что оставили Славянск на разграбление противнику.
— Выпустите меня отсюда, я ничего не сделала! — крикнула Зина. Ее руки тряслись, а ноги не держали, но она продолжала цепляться за решетку. — Вы не должны удерживать меня в этой камере, это нарушение моих гражданских прав!
— Проспись, — сказала санитарка.
Рома и Ваня зевали, раненая узбечка спала на скамейке рядом с операционной.
— Я хочу в туалет! — Зина легонько потрясла дверь. — В ее животе особо пронзительно заурчало, а во всем теле появилась очень странная легкость.
Никто не отзывался.
— Ну и срала я на вас! — Зина повернулась задом к Роминой камере, раздвинула ноги, и на пол полилась пенная коричневая струя. Она забрызгала дверь, стены, койку с зеленым шерстяным одеялом и вообще всё. Лужа коричневой жидкости потекла под дверь по неровному полу и вылилась в коридор.
Рома позвал санитарку.
— И насрала, и нассала, — горевала санитарка, толкая шваброй ведро. — Чего тут только не было, и шизики приезжали, и наркоманы, и белку ловили, но такое в первый раз.
— Так уж и в первый, — обиделся Ваня.
Рома отодвинул штатив и отошел, чтобы не мешать уборке. И очень кстати. Зина снова трясла дверь, стоя в собственном дерьме — ей было уже нечего терять. Трещины ползли по штукатурке, сыпалась краска, старые десятисантиметровые гвозди шатались. Зина, собрав все силы, бросилась на дверь и вылетела вместе с ней. Гвозди, куски стены и брызги поноса разлетелись по коридору, хлынула вода из раздавленного ведра. Даже на объектив попало немного, и Рома вытер его влажной салфеточкой. Санитарка со всей возможной скоростью заковыляла в сторону охранника.
Зина сама нашла душевую, оделась и ушла домой пешком, отказавшись от такси, которое вызвал Ваня. Рома увязался за ней: у него была куча вопросов.
— Ты не против, если я использую отснятый материал? — заискивал Рома, топая по мокрому снегу модными замшевыми ботами.
— Да на здоровье, только авторство не забудь указать, — бурчала Зина. — Смотри, обувь испортишь.
— Но ты уверена, что можно? Ты на меня в суд потом не подашь?
— Подавать в суд в этой стране? Это просто нелепо! Ты видел, какие здесь медики, какая здесь полиция? Думаешь, судебная система принципиально отличается от остальных?
— Отлично, я очень рад, — приговаривал Рома. — А ты будешь мне позировать для новой картины?
— Я подумаю, — обещала Зина.

Ваня был уже дома, он открыл с крайне виноватым видом и приготовил Зине кофе.
— Но я правда думал, что ты не в себе... То есть, ты сильно переживала, что я не выиграл, — оправдывался он.
— У меня через час экзамен! — крикнула Люба из своей спальни. — У вас обоих ни стыда ни совести.
— Спи, Любочка, я тебя разбужу, — Зина села рядом с ее кроватью и поцеловала Любу как маленькую. — Твой бездарный папа уже осознал свои ошибки, а ты давай, учись хорошенько. У тебя настоящий талант.
— Ты тоже безумно талантливая, мамочка, — ответила Люба без тени сарказма. — Ты не виновата, что в жюри сидят конъюнктурщики и козлы. Не надо так переживать из-за глупых второсортных конкурсов.
— И то верно, — улыбнулась Зина. — Главное, что у меня есть вы.


Премию «Инновация» в номинации «Произведение визуального искусства» единогласно присудили проекту «Шакалий оскал». Некоторые сцены пришлось доснять в другой больнице без разрешения начальства, так что на Роме теперь висело дело о мелком хулиганстве. Кстати, после первой публикации в интернете дело об оскорблении полиции все-таки было возбуждено, и друзья собрали 100 000 рублей, чтобы оплатить штраф, а остаток раздали жертвам политических репрессий. Кто-то из Минздрава тоже угрожал судом, но поленился продолжать.
Медведкова впервые произнесла осмысленную речь, где отметила, что просто поджечь дверь может каждый, а для того, чтобы ее выломать, нужны большая физическая сила и недюжинный талант. Многие спекулируют на актуальном искусстве, повторяясь, впадая в штампы и демонстрируя одну голую идею, но Дементьевой удалось сочетать реализм, кажущуюся спонтанность исполнения, всю мощь вдохновения и новизну творческих решений. Об актуальности проекта говорить излишне — Дементьева потрясла и сокрушила самые основы прогнившей тоталитарной системы. Медведкова особо подчеркнула, что в этой работе немалая роль уделяется и гендерной проблематике: Дементьева подошла к проекту не только как гениальный художник, но и страстно защищающая свои идеалы феминистка.
Зоя Смирнова-Шнайдер, специально по такому случаю прилетевшая из Израиля, добавила, что авторам проекта, особенно Зинаиде Абрамовне, помимо таланта потребовалось большое личное и гражданское мужество, чтобы воплотить задуманное и с достоинством переносить травлю со стороны некоторых слоев общества, о которых она предпочитает не упоминать.
Зина с новой прической и в красивом платье сидела рядом с подиумом, заранее зная, что премия достанется ей, и жалея, что не может тайком добыть бутылку шампанского, потому что говорильня обещала продлиться часа два, если не три. Рядом восседал довольный Ромочка, а Иван стоял рядом с Огрызко у самых дверей, потому что в число авторов проекта его, конечно, не включили.
Когда объявили победителей, Зине предложили произнести речь.
— Я всего лишь отражаю объективную реальность, — сказала Зина в микрофон. — И мы с Романом постарались сделать так, чтобы мессидж нашего проекта был предельно прост и понятен каждому. Никаких спекуляций, надуманных жестов и дешевого пафоса, это искусство прямого действия, наша с вами жизнь, как она есть.
В зале одобрительно захлопали.
— И, конечно, вдохновение — думаю, оно в тот момент посетило нас свыше.
Зина заметила в третьем ряду лицо Выскочки, бледное и корявое еще сильнее, чем раньше. Казалось, этот стервятник завидует Зине.
После церемонии на Ваню и Огрызко было больно смотреть. Огрызко сказал:
— Что ж не позвали меня, я бы лучше снял.
— Я бы и то лучше снял, — подгавкнул Ваня. — Но считаю эти спекуляции под видом искусства ниже своего достоинства. Кстати, я не вижу принципиальной разницы, выломали дверь или сожгли. Все это уже было у Дебрянского. И, простите, говном никого не удивишь.
Зина снисходительно похлопала мужа по плечу и поспешила съесть пару канапе, пока их с Ромой ждали фотокоры.

На следующее утро, пока Иван спал, жалобно подвывая и пуская слюну на подушку, Зина отправилась на прогулку. Красавчик и Чен уже играли на газоне, рядом стояли их хозяйки с поводками.
— Ну, как сегодня наши дела? — приветливо спросила Зина.
Хозяйка Чена протянула солидных размеров пакет собачьей шерсти.
— Ой, а я забыла, после обеда занесу, — спохватилась хозяйка Красавчика.
Колли подбежал и лизнул руку Зины.
— Ах ты лапочка, — Зина обняла собаку и погладила по длинной морде. — Ты мой помощник, моя умничка, моя пуся-лапуся.
Чен тоже сунулся на поглажку, он привык, что эта добрая женщина все время его чешет и дает разные лакомства.
— А где можно посмотреть... ну, тот фильм, за который тебе дали премию? — спросила хозяйка Чена.
— Да там не фильм, а чушь собачья, — ответила Зина. — Вот сваляю из этой шерсти портрет Ангелы Меркель — вы все упадете, я отвечаю!

Подхватив пакет, Зина легкими шагами направилась дальше по маршруту, конечным пунктом которого был лофт, а промежуточными — квартиры подруг, где линяли собаки всех мастей.
гомофобия

белые цисгендерные женщины, продолжение

Вбегает Яна с чайником.

Яна: Кому кипяточку?
Василина: Думаю, нет ни одной полноценной женщины, которой было бы все равно, в каком обществе будут жить ее дети, так почему бы ни выступить против этого феминистического маразма единым фронтом? Что вы скажете, если вашему ребенку в школе учительница будет проповедовать феминистический взгляд на жизнь?
Евгения: Я буду рада.
Василина: И очень жаль, потому что феминизм разъедает душу невинного ребеночка, превращая его в гомика и гермафродита. (поглядывает на Яну) Вот вы разрешаете всяким феминисткам развращать ваших деток, а они потом захотят однополых браков, а вы без внучат останетесь.
Яна: Если кто не заметил, у меня чайник. (Подходит на опасное расстояние к Василине)
Collapse )
гомофобия

Вопщем, я сегодня вечером съел кусок вилки

От поедания второго куска меня удержал Ник, вовремя заметив, что вилка потеряла еще один зубчик.
В фастфуде надо жрать руками, а не выйобываться - сам виноват.

А еще одна добрая тетенька решила познакомить родственников с моим творчеством, хотя ее никто об этом не просил. Лично я этому совсем не рад и мне неохота совать весь жеже под замок. Так что я просто по-человечески рекомендую им это не читать. Тогда я буду приезжать на дни рождения, возить им всякие нужные вещи, пить с ними чай и т. п.
А если они все-таки начнут читать, я доем вилку!
гомофобия

Доредактировал рассказ

про русскава пассива, который эксплуатирует трех гастарбайтеров.

Под катом - много ахтунга, потому что написано на материале известного домашнего порно.


Чурбанский эпос

— Ты сам-то понимаешь, какой ты мудак?
— Нет. — Я улыбаюсь телефонной трубке. — А должен?
— Любой нормальный человек должен понимать, что нельзя вешать в сеть интимные фото своих друзей. Руслан, ты меня слушаешь?
Я включаю громкую связь и зажимаю трубку между ног, зеленая занавеска колышется от ветра, экран телевизора отражает свет фонаря. Облизываю пальцы и трогаю вставшие соски. Плюю себе в ладонь, оттягиваю шкурку. Вверх-вниз.
— Руслан, ты меня слышишь? Удали мои фото из своей вонючей галереи, я прошу тебя. Не порть мне жизнь.
Это бесполезно, дурачок, мою страницу посещает пять тысяч пользователей в день. Твоя мохнатая задница скопирована бессчетное количество раз, твое лицо висит на сайте «фишки нет». Насколько я помню, ты не был против, когда я снимал тебя в
Collapse )
гомофобия

Зимние каникулы Молодых Алкоголиков России в Липках

Строчить мемуары меня заставляет объективная необходимость: во-первых, я неделю не мог ничего написать в своей жиже, а во-вторых, я пришел, чтобы возвестить вам.

Как все это выглядело.

Вот уже шесть лет в загородном пансионате «Петушки» (что под Звенигородом) некий фонд, который я вовсе не собираюсь пиарить, устраивает сборище молодых талантливых олкашей со всего СНГ, исключая разве что Украину и Белоруссию. Я сказал «Петушки»? Сорри. Пансионат называецо «Липки». Внешний вид его и внутреннее убранство явно напоминают декорации в «Солярисе». Сие строение похоже на кирпичного осьминога, которому злые дети отхуярили несколько ног.
А теперь представьте, как по уцелевшим щупальцам-корпусам шляются нищие швали (160 шт.), пиздящие исключительно о литературе, о гражданском долге пейсателя, о нравственных исканиях русских классиков и т. д. Почти все они пьяны, но если не принюхиваться, это почти не заметно. Более того, в этом году молодые пейсатели ухитрялись оставаться прямоходящими, а редакторы толстых журналов и вовсе были трезвы как стекло и совсем не похожи на алкоголиков. Канал НТВ решил это исправить. Подкатили камеру к чеченскому пейсателю Герману Садулаеву, сняли его с бутылкой водки в обнимку и сделали ахуительный, по их мнению, репортаж. Очевидно, они пытались доказать, что бухло неразрывно связано с пейсательской судьбой.
Ну вот, сопссна, так все это и выглядело.
Две небольшие поправки:
1. С бутылкой водки обниматься может любой дурак, но из этой бутылки не вытечет гениальное произведение — это на заметку олигофренам с телекамерой.
2. Я водку НЕ ПИЛ.
Collapse )
гомофобия

Деяния Вадима Лурье, часть 3.

http://www.mk.ru/numbers/1379/article43219.htm

Это статья из "МК", газеты, которой я не совсем доверяю, но там приведены некоторые реальные факты из жизни иеромонаха Григория (он же Вадим Лурье). Сомневаюсь, что журналисты ставят своей целью очернение образа деятеля православной церкви, но, я думаю, там не обошлось и без инсинуаций.
Надо будет самому побеседовать с этими суицидальными неформалами. Впрочем, я с ними уже беседовал, и с его дочерью тоже. Там было только и разговоров о том, как правильно резать вены.



42-летний Вадим Лурье по образованию химик. Пробовал уйти в монастырь, но вернулся в мир, занялся богословием, возглавил приход, перевел его в Российскую православную автономную церковь (РПАЦ), имеющую приходы по всей стране и за рубежом, в том числе и в США. В церковных кругах Вадима Лурье считают снобом. Кстати, внутри самой РПАЦ смесь православно-суицидальных идей и ницшеанства, которые проповедует иеромонах, многие считают губительной. Сам Лурье называет свое учение панк-православием.



Нарочно или случайно, но все в этом клубе получается, как в песне Янки Дягилевой — легенды ленинградского рока, покончившей с собой в 80-х: “А слабо переставить местами забвенье и боль?/Слабо до утра заблудиться в лесу и заснуть?/Забинтованный кайф,/Заболоченный микрорайон”.
Большой любитель рок-музыки, Вадим Лурье обмолвился: “В чем состоит мое лечение? А я просто подсаживаю всех на Янку”. Но на сайте суицидников иеромонах учит иначе:
“Мир устами одного из своих пророков, Фридриха Ницше, уже назвал Христа самоубийцей. Таким же самоубийцей в глазах мира неминуемо выглядит всякий, кто следует за Христом... К мысли о том, что мир таков, что не стоит ради него жить, приходят многие...”


К слову, именно Вадим Лурье и отпевал эту самую Янку Дягилеву. А теперь кормит свою паству (панков, ролевиков, сатанистов и прочий сброд) нейролептиками и антидепрессантами - очевидно, чтобы это швалье в свое время вошло в число наркомучеников, как покойная авторша-исполнительница.